Один день Эдуарда Виниаминовича
Проснулся
Эдуард Виниаминович от того что страшно зудело тело от покусов
насекомых.
-И чего они грызут именно по
утрам столь невыносимо?! – подумал Эдуард и стал яростно чесаться. Чесался он долго, натуженно пыхтя, иногда
радостно вскрякивая, когда удавалось нащупать и раздавить мерзкое насекомое.
Так он чесался минут пятнадцать, ворочаясь в темноте. Иногда, когда он задевал
лежащую рядом женщину, cлышалось из под вороха
трепья глухое недовольное ворчание. От чесания он согрелся. Cна уже
не было и в помине. Можно было и вставать. Эдуард встал. Сорвал с себя одежду и
пошёл в темноте, ступая по мягким шкурам к выходу. Откинув закрывающую выход
шкуру, высунулся на половину наружу и стал долго и тщательно вытряхивать порты и
фуфайку, зябко ёжась на утреннем морозце. На снег из портов посыпалось
множество чёрной трухи. Cолнца
этим утром не было. Cерые,
низкие облака медленно ползли над становищем.
Кое-где у юрт дымились костры. Слышалось мычание скота, карканье ворон и
тявканье собак. В воздухе густо и вонюче пахло навозом.
-Мда-а-а… тоска однако - только и промычал Эдуард.
Наконец когда от вытряхивания портов уже стали болеть руки, Эдуард решил что
пожалуй и хватит. Можно и одеваться. На последок посмотрел на чёрную кучку
оставшуюся после вытряхивания.
-Мда,
однако – простонал Эдуард, глядя как натрясённая им куча расползается у него на
глазах, при том мерзкие твари стремились доползти именно обратно до порога
Эдуардова жилища.
Зайдя обратно в темноту, стал одеваться. Cначало
натянул порты, потом фуфайку. И тут же его особенно больно кто–то укусил, в место ниже пояса и значительно выше колен.
Было не столько больно сколько обидно, тряс тряс а всё равно укусили, да ещё в
гениталии, вдруг вспухнут…. От обиды и
отчаянья Эдуард даже громко всхлипнул.
Тут же гора тряпья зашевелилась и от туда послышались визгливые крики.
-Cовсем охуел старый хрычь! Cам не
спит и другим не даёт!
Из-под вороха тряпья стало выползать какое-то
неопрятное существо. В мутном подслеповатом свете лениво сочившимся через дымовое отверстие можно было разглядеть
немолодую, толстую, грязную, с отвислыми, дряблыми грудями и всклокоченными
давно немытыми волосами женщину. С
ненавистью глядя на Эдуарда, дико деря
своё тело, так же как и Эдуард получасом
ранее, она по базарному крыла Эдуарда и
его революцию. Эдуард тоже смотрел на
неё с нескрываемой ненавистью, но пререкаться не стал. Значительно моложе, ещё
и побъёт. Нашёл гриндерсы и вышел наружу одевать их. Сел на старую ржавую бочку
рядом с ярангой (раньше в ней был запас керосина от насекомых, как только
кончился керосин, совсем житья не стало) и стал тщательно шнуровать гриндерсы.
Зашнуровав, достал банку с лосиным жиром и, окунув в неё кусочек медвежьей
шкуры, стал тщательно накладывать толстый слой жира на свои гриндерсы.
Гриндерсы были последние, если износятся, то ходить будет в нечем, поэтому Эдуард заботился о них особенно
тщательно. Пока Эдуард возился с бутсами, вокруг него собрались некоторые жители
становища, все одинаково одетые в чёрные ватные порты, чёрные ватные фуфайки и
чёрные тёплые шапки. Ноги у всех были обёрнуты шкурами и перевязаны верёвками.
На Эдуардовы гриндерсы они смотрели с нескрываемым восхищением и завистью. Наконец закончив с гриндерсами, Эдуард спросил:
-Что слышно соратники?
Соратники встрепенулись, очнувшись от гипноза, в
который их ввело созерцание Эдуардовых гриндерсов, и загалдели:
-Праздник
надо делать Эдуард Виниаминовичь, Машке сегодня тринадцать будет, надо
девственности лишить!
-Ну, праздник так праздник,
это хорошо! – согласился Эдуард. Какое никакое, а разнообразие думал он. Честно
говоря, то существо, в которое превратилась его бывшая молодая соратница по
революции, его уже совсем не привлекала, выгнать бы её, да нельзя, стала уже
частью мифа о великой революции, вошла в ареопаг бессмертных героев, так
сказать. Поэтому и жила безвылазно в штабной юрте Эдуарда и третировала его
беспощадно. Но сегодняшний праздник обещал для него быть интересным.
Так как Эдуард был главный революционер в становище, да и не только в этом
становище а и во всей Эйкумене, где победила национал-большевитская революция,
то первым лишал невинности именно он. Правда, исполнять этот долг в других
становищах было затруднительно по причине их удалённости, но здесь он это дело никогда
не пропускал благо виагры он при крушении старого мира запас достаточно, и с
технической точки зрения проблем не было. Эдуард зажмурился, воскрешая в памяти
образы соблазнительных женщин прошлого буржуазного мира, и надеясь, что Маша будет не дурна собой.
Толпа
лимоновцев, получив благославление патриарха, весело гогоча, отправилась
готовиться к празднику, а Эдуард побрёл в сторону покосившихся сараев
оставшихся ещё от старого мира, где был хоздвор. Путь его пролегал почти через
всё становище представляющее из себя беспорядочное сборище юрт, прицепов, саней и фургонов.
Повсеместно попадались ржавые трактора
и грузовики явно нерабочего вида. Вообще ржавого железного хлама было много,
просто горы, так что становище очень
напоминало индустриальную свалку времён капитализма, а лимоновцы копошащихся на ней бомжей. Правда, были и
отличия. То там то здесь стояли привязанные к врытым в землю кольям
всевозможные представители гужевого транспорта, лошади, верблюды, ослы, даже
один мёрзнущий слон (подарок объединенных Африканских улусов) и жевали выданную
им жвачку. Проходя мимо слона, и глядя на то, как он дрожит от холода и на его
полные тоски и грусти глаза, Эдуард подумал: Нет, не доживёт до весны, сдохнет,
а жаль! Сильная была скотина. Изделия
из железа было наследием старого мира, изделия из шкур, костей и дерева были
выработаны коммунарами при новой формации, названной в честь основоположника и
победоносного вождя – Лимонизмом.
Наконец показался ворох присыпанного снегом тряпья в сетке из
верёвок и канатов, рядом чернела,
выступая из сугроба, огромная дырявая корзина. Это был сдувшийся аппарат
вертикального взлёта, валявшийся неподалёку от хоздвора, пример высшего достижения научно-технической
мысли при Лимонизме. Скоро показался
и сам хоздвор.
Из полуразвалившегося сарая
окружённого всевозможными полуразобранными машинами и двух-трёх раздолбанных
вертолётов вился дымок и слышался металлический грохот. Один из лимоновцев
разбирал один из вертолётов, складывал железяки на санки, и отвозил внутрь сарая.
Внутри была раскочегарена примитивная домна в которой переплавляли железяки,
выдранные из старого вертолёта. Рядом кузнецы выковывали ножи и наконечники для
стрел и копий. Подойдя поближе, Эдуард
поздоровался с кузнецами и спросил одного из них, видно старшего:
-Как
там с керосином? Достать можно?
Кузнец надолго задумался. Другие кузнецы бросили
работу и сгрудились вокруг, слушая диалог
старших коммунаров. Наконец
кузнец отрицательно покачал головой.
-До
весны никак не достанем. По снегу тяжело до скважены кочевать, всё снегом
засыпано, заблудимся. А если пурга?
Даже если и докочуем скважина замёрзла, механизмы замёрзли…. Ну а если
нефть и добудем перегонять надо, опять же всё замёрзло…. Нет, надо весны ждать. Дороги подсохнут,
тогда в Тюмень и покочуем.
-А в
соседних кочевьях достать нельзя?
-Вроде
Дугинцы прошлым летом много наделали, может что и осталось.
Просить керосин у Дугина Эдуарду не хотелось.
Ренегат он одно слово. Как трудности так сразу сбежал, а как начала побеждать
революция сразу вновь примазался и всё бубнит: Я тоже основоположник, идеи
кочевого евразийства все мои. Гад он, в общем, последняя паскуда. Потому и жил
с ним Эдуард в разных кочевьях. Но керосин был нужен. Паразиты совсем одолели. Потому тяжело вздохнув, сказал:
-Может
сгонять? Керосин нужен, заели гады!
Лимоновцы радостно загалдели, соглашаясь с вождём:
-Совсем,
совсем заели! Продыху нет, керосин нужен!
-На
гужевых к ночи не обернёмся – молвил старший кузнец – А ночью лучше
в поле не оставаться, волки пожрут. Машина нужна.
-А
есть?
-“Урал”
есть. Но бензин весь сожрём. Без запаса останемся.
-Так у
Дугина и бензин захвати, что делать, придётся поклониться!
Да лишь только самые крайние меры заставили Эдуарда
просить что-либо у Дугина,
Ведь после этого начнёт говорить, что без его
поддержки Эдуард не перезимовал бы. И с
усиленной энергией будет навязывать ересь, что надо называть новую формацию не
Лимонизм, а Лимонизм-Дугинизм. Но заели паразиты, придётся поклониться.
До
праздника делать было нечего, и Эдуард отправился бродить по становищу в
надежде где-нибудь пожрать. В центре становища уже дымились чаны, распространяя
удушливый запах горелого жира и шерсти.
-Эдуард Виниаминовичь,
снимите пробу – послышалось от варящих снедь коммунаров.
Эдуард подошёл и взял миску с дымящейся дурно пахнущей массой.
Было как всегда что-то липко жирное
желеобразное напоминающее не то
гуляш не то кисель с вкраплениями каких-то
непереварившихся фрагментов, то
ли кусков копыт, то ли кожи с шерстью. Как и всегда первой реакцией был приступ
непроизвольной тошноты, но профессионально подавив рвоту и усилием воли максимально притупив чувственность,
зажмурившись, Эдуард залпом высосал содержимое миски. Опять как и обычно после приёма пищи спазмы в желудке вызвали
приступ рвоты, но чьи-то услужливые руки приподнесли ему стакан спирта. С
выпученными глазами, еле дыша, Эдуард залпом выпил содержимое и повалился на
стоящие рядом с пищевыми котлами в ряд сани, накрытые шкурами. Это было место
коллективного отдыха после жора. Скоро рядом с Эдуардом уже лежало множество
его соратников осоловело наблюдающих за уже вовсю копошащимся становищем, и
время от время почёсываясь от укусов паразитов.
Молодые коммунары вовсю
готовились к празднику лишения невинности. Разгребали снег, очищая специальную
выложенную несколькими слоями плоских камней ритуальную, круглую площадку. На этой площадке должны
были затем разжечь гигантский костёр. Когда костер прогорит, то
место им разогретое покроют шкурами, оставив
непокрытым только небольшое место в центре для центрального костра. Так же костры должны были бы быть и по
периметру. Всё коммунары становища
должно было бы зайти на тёплые от прогретых
под ними камней шкуры, зажечь
центральный костёр, запалить костры по периметру и предаться плотским утехам,
начав с коллективного изнасилования Маши. Пока костры не прогорят, никто не мог
бы улизнуть от сексуального долга перед
обществом. Эдуард любил этот обряд, но с каждым годом выносить его бешеный ритм
становилось всё труднее. В последнее время он не столько активно участвовал,
сколько наблюдал за энергично совокупляющейся молодёжью, радуясь совершенству
построенного им общественного строя.
Работа у молодых спорилась.
Слышались смех, шутки, весёлые приколы. Эдуард с удовлетворением отметил, что
уже начали варить мухоморы, для священного напитка без которого не проводили ни
одного ритуала. Наконец задымила печка передвижного армейского помывычного
пункта и Эдуард, ещё не отойдя от сивухи, нетвёрдой походкой направился к нему.
Перед обрядом полагалось
мыться. Эдуард и некоторые другие коммунары в возрасте не пренебрегали редкой
возможностью помыться, а вот выросшая при лимонизме молодёжь была как-то
равнодушна к гигиене, мылась неохотно только из уважения перед авторитетом
патриарха. Что не удивительно. Мыться в старом помывычном пункте было сущее
наказание. Вода шла еле-еле, ржавая, чуть горячая, из щелей сквозило, мыла не
было, вернее была какая-то наваренная из жира белесая масса, но похоже было
лучше мыться без мыла вообще чем мазаться этой дрянью. От помывки настроение у
Эдуарда несколько испортилось. Сидя, согреваясь, после “бани” завёрнутым в тёплую шкуру и покуривая
самокрутку набитую прошлогодней травой, Эдуар который раз думал а не разрешить
ли строительство станционарных,
настоящих комфортных бань? Но
каждый раз обсасывая в голове эту проблему со всех сторон убеждался, что
нельзя! Построишь баню, так никто от неё и не уйдёт! Так и будут жить рядом!
Город возникнет! Вот древний Рим практически и состоял из одних бань. Поэтому
бани были при Лимонизме строжайшим табу. Если какое-то кочевье и уличалось в
этом преступлении, то расправа была страшной, кочевье распускалось, а её
коммунары распределялись между другими кочевьями на перевоспитание.
Делать до праздника было
нечего, и Эдуард решил хлебнуть отвара из мухоморов, но не успел он дойти до
заветного чана, как раздался гром труб и бой барабанов.
Весело галдя, коммунары стали сбегаться в центр становища.
Направился туда и Эдуард. Пробившись сквозь толпу, он понял причину – приехали
делегаты от других кочевий. Узнав вождя, они бросились ниц и стали славословить
родившую такого героя. Потом преподнесли Эдуарду драгоценный подарок – красные
мохнатые из верблюжьей шерсти шаровары. Наконец ритуальные славословия
кончились, и Эдуард в новых мохнатых
шароварах вместе со своими старейшими и послами отправился в штабную ярангу.
Делегаты были даже не от кочевий, а от нескольких орд, каждая орда включала
множество улусов, а каждый улус с сотню кочевий. Стало ясно, что вопросы будут
решаться серьёзные. Ну а пока, Эдуард вместе с делегатами сидел на шкурах
вокруг костра в центре чума, покуривая привезённый в дар ему табак и попивая
настой мухомора. Делегаты были от китайской, монгольской, уйгурской и
туркменской орды. Когда все порядком закосели от мухоморов начали обсуждать
проблемы.
Проблемы были следующие. Вот
уже пять лет как была лимонизирована вся Америка. Делегаты с восторгом вспоминали тот славный трехлетний поход.
Когда через Берингов пролив несметные орды двинулись на помощь уже поднявшим
повсеместные мятежи американским лимоновцам. Да, Эдуард помнил то славное
время! Ведь почти целых четыре месяца он предавался неги в покоренном
Нью-Йорке, пока тот не сгорел весь дотла! А какие были женщины! А какие были их
глаза! Испуганные, покорные, на всё готовые, с тайной надеждой в глубине, что
это только сон, и весь этот ужас когда-нибудь кончиться. Глупые! Надо покоряться истории. Становиться
её песчинкой, её орудием, молекулой в
волне цунами исторического процесса, а не цепляться за обломки прошлой эпохи.
Много прекрасных полонянок попало в кочевья на перевоспитания. Но вот беда,
почти никто не выжил, а если и выжили, то стали вымороченными, неопрятными,
дурно пахнущими коммунарками. Так вот, делегаты от орд предлагали собрать все орды и двинуть на Австралию. Евразийские
орды должны были по их замыслу собраться в
Индокитае, наделать плотов и кочей и двинуться вдоль цепочек островов,
начиная с Суматры через Яву и Тимор до Новой Гвинеи, по дороге организуя на
островах становища, для откорма отощавшего во время морских переходов
скота. На полу была расстелена старая,
уже вся изодранная карта и лимоновцы с ожесточением спорили о маршруте. Так как
навигационных приборов почти не осталось, то добраться до Новой Гвинеи и Австралии можно было только делая короткие
броски, плывя от острова к острову, но и в этом случае надо было делать большие
переходы. Эдуард недовольно морщился: Потонут ведь! Но молодые революционеры
убеждали вождя, что делать нечего как от острова к острову мигом доплывут до
Австралии. Ну а если и шторм – так всегда можно будет укрыться на островах.
Американским же ордам предстояло
сосредоточиться на южноамериканском тихоокеанском побережье и двинуться на
Гвинею долгим походом через океан с
промежуточным зимовьем на острове Пасхи. Задача гораздо более сложная, но так как революция в Америке победила
сравнительно недавно, то должно ещё
было остаться достаточно пригодных для плавания судов. Соединившись на Новой
Гвинеи, коммунары должны были обрушиться на Австралию.
-Эдуард Виниаминович! Надо
сейчас поход делать, пока суда в
Америке ещё не все утопли. Промедлим,
утопнут суда, и придётся американским ордам
в Индокитай через Берингов
пролив кочевать, а это года три пока всех соберём! А так нам да им всего по
году на сборы! В первый день следующей весны
и двинем. За год доплывём. На Гвинеи встретимся и капут Австралии!
-Это дело серьёзное. Так с
кондачка не решается. Обмозговать надо всё как следует – остужал пыл молодых
старый вождь, цедя отвар из мухоморов.
С одной стороны очень хотелось попасть на райские
острова, покупаться в океане, понежиться на
пляже…. Но, а если цунами? С возрастом Эдуард стал осторожен, и
предпочитал пусть и убогое, но родное становище дальним походам в
неизвестность. Но и пограбить города тоже очень хотелось. Больше всего хотелось
вновь увидеть холёных буржуазных женщин. Самое сладкое было получить на
перевоспитание совсем свежую буржуазную девицу. Правда, надолго их не хватало.
Через пару месяцев кожа приобретала
грязный болезнено-нездоровый вид, всюду высыпали чирьи, появлялись
экземы, волосы теряли свой блеск, редели, а иногда и выпадали совсем, дёсны начинали кровить, зубы шататься и
выпадать…. А потом большенство умирало, а те кто перевоспитывался, превращались в грязных толстых или наоборот
концлагерно иссохших вонючих
коммунарок, ранящих своим обликом (а
особенно запахом) тонкий эстетизм Эдуарда. Проблема отсутствия достойных его
женщин очень больно ранила Эдуарда, но как он не пытался решить эту проблему
никак не мог. Постепенно все так окосели от мухоморов, что дискуссия сошла на нет сама собой. Коммунары развалились на шкурах и предались созерцанием
посетивших их галлюцинаций. Нетрудно
догадаться, что Эдуарду грезились прекрасные чисто вымытые женщины в
элегантных шёлковых платьях и мягких
мехах источающие изысканный аромат.
Очнулся Эдуард от того, что его бесцеремонно
теребили за плечо. Открыв глаза и увидев перекошенное злобой лицо своей постаревшей подруги он даже
вздрогнул в ужасе, так она была не похожа на прекрасных дам из его галлюцинаций.
-Разлеглись
тут сволочи! А ну марш на улицу! Житья нет от этой шпаны революционной! Весь чум засрали!– орала она, пиная
революционеров, гоня их прочь из
яранги.
Снаружи
яранги копошились, пытаясь встать, и после мухоморов так до конца и не понимая,
что происходит вышвырнутые участники революционного совещания. Кое-как
поднявшись, побрели к центру становища,
на свет большого костра. Это был
костёр в центре покрытого шкурами пространства, где должен был быть праздник лишения
девственности. Всё было уже готово для
оргии, ждали только Эдуарда и его гостей.
Вдруг Эдуард увидел бредущих нестройной толпой откуда-то из темноты
лимоновцев посланных за керосином.
-Ну что достали? – спросил с
надеждой Эдуард.
-Нет, Эдуард Виниаминовичь,
за сопкой мотор заклинило. Не доехали.
-А вы что всё ещё на машинах
ездите? – встрял в разговор один из делегатов.
-На машине нельзя!
Ненадёжные они. В нашем улусе давно никто на машине не ездит. Верблюд хорошо, конь хорошо, олень
хорошо, а машина плохо, ломается часто!
Эдуард шёл и думал о том,
что, пожалуй, и в их улусе теперь тоже
никто не будет ездить на машине, так как сломалась последняя. Однако и керосина
нет. Эх, плохо, плохо! Тут Эдуард
услышал знакомый голос:
-Эдуард! Как же так! Почему
без меня! Надо было меня пригласить, ведь это же я главный геополитик. Разве
можно без меня решать такие вопросы?!
Прослышав об делегации,
примчался сам Дугин. В драном мохнатом треухе, c заиндевевшей от ветра
всклоченной лопатообразной бородой,
раскрасневшийся от ветра, похожий на деда мороза, Дугин стоял рядом с крытыми
шкурами санями, запряженными еще не остывшим от бега, тяжело дышащим взмыленным
оленем и с завистью и восхищением смотрел на новые Эдуардовы красные, мохнатые
верблюжьи шаровары.
-Эдуард, какая мощная революционная эстетика! Вы в
красном как Цезарь! Какое преображение перед последним великим походом! Да,
это диалектика, момент высшего напряжения истории! Свободное новое
человечество объединяется ради последнего сакрального похода, и для того чтобы
окончательно завершить строительство нового мирового космоса вводится
центральная фигура, альфа и омега в иерархии божественного пантеона новой
всеобщей религии, и это вы Эдуард, в
новом, принципиально новом знаковом минималистском антиутилитарном пространстве
революционного аскетического абсолюта, где высшем символом совершенства и
всеобщности так органично являются
брутально утилитарные, чувственные красные шаровары! Таким образом, ясен
генезис …
-У тебя в становище керосин
есть? – спросил Эдуард, грубо перебив
Дугина.
-Нет. Хотел у вас занять. А
что?
-Да у нас тоже кончился - сказал, тяжело вздохнув, Эдуард и пошёл к месту празднества.
Его появление встретили
дикими воплями радости. Молодежь уже совсем истомилась, поджидая вождя. Все
дружно стали пить отвар мухомора и раздеваться на шкурах, выбрасывая одежду за
периметр наружу. Наконец, когда на
шкурах собралось всё возбуждённое становище, подожгли хворост, выложенный по
периметру площадки. Загремели тамтамы. К Эдуарду подвели Машу. Эдуарду даже
стало страшно за Машу, когда он увидел какое это тщедушное и явно не дозревшее
существо. Не удивительно, что никто не покусился на неё раньше. Было очень
жалко таблетки виагры которую он уже выпил. Но тут он заметил, как дрожат от
возбуждения азиатские делегаты, какая
никакая, а Маша была всё-таки белой девушкой с пока ещё пышными русыми волосами. Эдуард любезно
уступил право первой ночи своим почётным гостям. Под свист и улюлюканье гости
стали драться за право первым обладать Машей. Битва была не шуточной. Брызгала
кровь, хрустели ломающиеся кости, на шкуры летели выбитые зубы. Маша испуганная
такой агрессивностью, плакала и пыталась вырваться и убежать, но её крепко
держали два гогочущих лимоновца с мощными эректирующими членами.
Наконец победил дикий могучий уйгур.
Расвирипев в драке, вращая налитыми кровью глазами, брызгая слюной и
дико рыча, он бросился на Машу. Отчаянье придало Маше такие силы, что бешеный уйгур по началу никак не мог с
ней справиться. Но на помощь ему пришли
местные коммунары, они схватили, неистово сопротивляющуюся Машу,
повалили, и держали её за руки, ноги и
голову, пока над ней измывался ненасытный уйгур. Наконец уйгур отвалился,
удовлетворённо сопя, в сторону, и тут же на его место заполз другой азиат.
Растерзанная Маша уже не сопротивлялась, только что-то хрипела сквозь слёзы и
стонала. Вокруг началось массовое, беспорядочное совокупление. Эдуард
совокуплялся с молодыми азиатками, прибывшими вместе с депутациями и
набросившимися на него голодной стаей,
все они хотели от него забеременеть и распространить его семя по всей
Эйкумене. Их было много. Эдуард устал. Закончив с последней, он отогнул
шкуру и быстро шмыгнул под неё, боясь
как бы кто-нибудь ещё не пристал. Шкуры
были сложены в несколько слоёв. Уставшие от оргии коммунары просто залезали под
верхние слои шкур и засыпали, согретые теплом, идущем от разогретых камней под
нижними слоями. Вскоре становище
угомонилось. На поверхности никого не осталось только то там то здесь дыбились шкуры от ползающих и ворочающихся под ними
коммунаров, поудобнее устраивающихся на ночлег.
Эдуард долго не мог заснуть, ворочался. Из головы всё не выходили
мысли о походе на Австралию. Надо признаться, что Эдуард боялся этого похода не
столько из-за трудности пути через море, а потому что ему почему-то не хотелось
разрушать последние города и перевоспитывать последних буржуазных женщин.
Хотелось хоть немного, но пожить на старости в буржуазном городе, вспомнить
былое. Эдуард страшился, что
лимонизировав Австралию уже невозможно будет найти нигде на земле ни городов, ни ухоженных женщин которых он
так любил когда-то. И вдруг его осенило! Последний город не надо разрушать!
Надо там сделать музей-заповедник старого быта, а он там будет верховным
смотрителем! Будет рассказывать посланным туда на экскурсии лучшим коммунарам о
древней долимоновской жизни, показывать её язвы и несовершенства и тем самым
восславлять победивший её Лимонизм. Удовлетворённый, что решил мучащую его
дилемму, Эдуард счастливо заснул. И снился ему буржуазный город, что он там
идёт в дорогой ресторан, пьёт белое вино и ест устрицы в компании
соблазнительных целующих его женщин.
Ночью пошёл снег. К утру всё становище оказалось полностью
засыпанным, и лишь лёгкая дымка испарений
от спящих лимоновцев поднимающаяся над заснеженной площадкой, где была оргия,
да вой голодной скотины свидетельствовал о присутствии жизни на этой
заснеженной равнине посредине
бесконечной Евразии.